Л. А. Тихомиров

Тихомиров Л.А. Монархическая государственность


XIII Правильный рост государственных учреждений

Вернуться к оглавлению

Управительные учреждения Московской монархии слагались в тесной связи с народным социальным строем. По самому типу своему Верховная власть принимала под свое покровительство всех подданных, никому принципиально не отказывала в доверии, и всех готова была признать, как более или менее годную служебную для своих "государевых дел" силу. Этот непосредственный голос самодержавного чувства и сделал то, что развитие царской власти не душило народного самоуправления, но ободряло и развивало его. Отсюда и вышло, что общий тип управительных учреждений Московского государства, несмотря на массу частных недостатков, происходящих от младенчески невежественного состояния собственно юридических знаний, складывался в нечто очень жизненное, в полном смысле идеальное, к сожалению, не только оставшееся неразвившимся, но впоследствии, по неблагоприятным обстоятельствам, даже захиревшее.

Общая система власти в Московском царстве сложилась в таком виде.

Надо всем государством высился "великий государь", самодержец. Его компетенция в области управления была безгранична. Все, чем только жил народ, его потребности политические, нравственные, семейные, экономическая, правовые - все подлежало ведению Верховной власти. Не было вопроса, который считался бы не касающимся царя, и сам царь признавал, что за каждого подданного он даст ответ Богу "аще моим несмотрением согрешают".

Царь - не только направитель всех текущих правительственных дел, в виде защиты внешней безопасности, внутреннего порядка, справедливости, и связанных с этим вопросов законодательных и судебных. Царь есть направитель всей исторической жизни нации. Это власть, которая печется и о развитии национальной культуры и об отдаленнейших будущих судьбах нации.

Царская власть развивалась вместе с Россией, вместе с Россией решала спор между аристократией и демократией, между православием и инославием, вместе с Россией была унижена татарским игом, вместе с Россией была раздроблена уделами, вместе с Россией объединяла старину, достигла национальной независимости, а затем начала покорять и чужеземные царства, вместе с Россией сознала, что Москва - третий Рим, последнее и окончательное всемирное государство. Царская власть - это как бы воплощенная душа нации, отдавшая свои судьбы Божьей воле. Царь заведует настоящим, исходя из прошлого, и имея в виду будущее.

Отсюда, теоретически рассуждая, необходима полнейшая связь царя с нацией, как в том, что касается общего их подчинения воле Божьей, так и в том, что касается самого тела нации, ее внутреннего социального строя, посредством которого толпа превращается в общественный организм.

В Русской царской власти эта связь практически была достигнута самим ее происхождением из 1) церковной идеи, и 2) родового, а затем 3) вотчинного строя. В самом процессе своего развития царская власть входила в связь и с церковным и с социальным строем.

Во всем этом было мало сознательности. Ее негде было взять. Византийская доктрина скорее может быть названа традицией, нежели доктриной, а идея церковная лишь делала строй религиозный направителем политического, но не исследовала объективных законов социальной жизни. Теоретического сознательного строения государственной власти не могло быть. Но было очень сильное органическое сложение страны, которое давало возможность идее Верховной власти осуществиться на очень правильных социальных основах.

Царская власть, упраздняя еще со времен Андрея Боголюбского как аристократическую, так и демократическую власть, в качестве верховных, являлась посредницей между ними. Она, во имя религиозных начал, поддерживала справедливость в отношениях между всеми существующими в стране силами, т. е. умеряя чрезмерные притязания каждой, каждой давала справедливое удовлетворение.

Цари самодержцы явились охранителями прав народных. "Грозные государи Московские, Иоанн III и Иоанн IV, говорит Беляев, были самыми усердными утвердителями исконных крестьянских прав, и особенно царь Иван Васильевич постоянно стремился к тому, чтобы крестьяне в общественных отношениях были независимы и имели одинаковые права с прочими классами Русского общества" [Беляев. "Крестьяне на Руси"]. Если в отношении крестьян политика Годунова нарушила царские традиции, то общественных сил и при нем не боялись, не исключали их участия в управлении, а наоборот привлекали их. Так как наша монархическая власть не создавала Русского народа из ничего, а сама возникла уже из готовых социальных сил родового строя, то этими силами она естественно пользовалась и для задач управительных.

Для этого Верховная власть не имела необходимости в теоретических соображениях, ибо социальные силы существовали фактически и с усечением их поползновений на верховенство - от них сами собой оставались элементы управительные. Таким образом из аристократических элементов всех видов, княжеских владетельных родов, боярства и низшей дружины складывалось служилое сословие, в котором аристократия занимала важнейшие места, как в верхнем государственном управлении, боярской думе и приказах, так и в низшем. Многочисленные организации демократической власти - веча - государственные, городские и деревенские, точно также переходили в разряд сил местного самоуправления. А все вместе управительные силы страны являлись на помощь Верховной власти в виде земских соборов.

Таким образом, с утверждением монархии, как власти верховной, аристократия и демократия получили широкое место в системе власти управительной.


XIV Общение царя и народа в управлении. Боярская дума. Земские соборы

Правительственные учреждения, через которые действовала Верховная власть Московского государства, представляются в следующем виде.

Высшее учреждение, постоянно находившееся при государе, составляла Боярская Дума, членами которой были 1) бояре, 2) окольничьи, 3) думные дворяне и 4) думные дьяки.

Аристократический элемент имел в этом учреждении господствующее место. У Иоанна III дума состояла из 13 бояр, 6 окольничих, 1 дворецкого и 1 казначея. У Иоанна IV - 10 бояр, 1 окольничий, 1 кравчий, 1 казначей, 8 думных дворян [Иловайский, т. III, стр. 445]. Были конечно и дьяки, которых значение при способностях, и доверии государя, иногда возрастало до огромной степени (Щелкалов и пр.). Аристократия имела особые преимущества для поступления в думу. Наиболее знатные роды (бывшие владетельные и старые боярские) имели право, обойдя низшие чины, поступать прямо в бояре. Менее знатные княжеские и боярские роды назначались сначала в окольничьи. Для низшего служилого и бюрократического элементов открывался ход в думные дворяне и думные дьяки.

Государь ежедневно принимал бояр, как думных, так и заведующих приказами. Имея нужду в совещании, государь призывал к себе или нисколько ближних бояр и окольничьих, или выходил в общее собрание думы. Приговор по делу писался дьяком по формуле: "Государь указал и бояре приговорили". Случалось, что государь поручал думе решить дело без него, и тогда думский приговор носили к нему для одобрения и утверждения.

Боярская дума в чрезвычайных, но впрочем очень частых случаях усиливалась новыми членами и превращалась в Земский Собор. Соборы возникли в форме усиленного состава думы уже в первые времена объединения Руси, но особенную торжественную и правильную форму выражения мнения всей земли им придал Иоанн Грозный.

На соборе 1550 года Иоанн Грозный, вступая в действительные права правления, столь смутного в его детстве, всенародно каялся в промахах прошлого и обещал на будущее время править, как подобает самодержцу. Собор 1566 года созван был Иоанном по поводу войны с Польшей. В нем участвовали духовенство, бояре, дьяки, дворяне, дети боярские, западные помещики, гости, купцы московские и смоленские. Здесь мы видим все "чины" Московского государства, с особенным представительством наиболее заинтересованных по вопросу о войне с Польшей.

Вообще соборы в составе своем включали всю боярскую думу, высшее духовенство и разных "советных людей". Тут участвовали местные выборные власти - от дворян, купцов, из слобод, городов, посадов, а также бывали "уездные люди", то есть вольные крестьяне. Не бывало только холопей и владельческих крестьян. В избирательном соборе 1611 года участвовали и казаки.

Для участия в соборе депутаты призывались частью по силе должностей, ими занимаемых, частью по выбору. Что касается числа их, оно не было определено. Задача состояла в том, чтобы слышать голос и решение "всей земли", и важным считалось не число лиц, а степень представления ими мнения народа. Впрочем число депутатов бывало иногда очень значительно.

Так на собор 1598 года, избравшем в цари Бориса Годунова, всего участвовало 476 человек, в том числе:

Духовенство 99
Бояре, дворяне, дьяки 277
Выборные от городов 33
Стрелецкие головы 7
Гости 22
Старосты гостинных сотен 5
Сотники черных сотен 16

На Соборе 1613 года при избрании Михаила Романова участвовало, по предположению С. Платонова, не менее 700 человек. Из них известно, однако, лишь 277 подписей. Этот Собор был обставлен особенными стараниями выразить голос "всей земли". Он продолжался более месяца. Выборные хотя и имели полномочия, но свои решения все-таки рассылали на опрос городов. Таким образом Собор был в высшей степени национальным [С. Ф. Платонов. "Очерки по истории смуты в Московском государстве". СПб 1899 г., стр. 561 и сл. См. также С. Соловьева "История России", т. 8, стр. 1039 (издание наследников)].

Компетенция Соборов была точно также неопределенна и безгранична. Они говорили и о малых сравнительно делах, и о самых великих. Собор 1566 года имел предметом войну с Польшей. Собор 1584 года созван Думой для ходатайства, чтобы Феодор Иоаннович поскорее короновался. Соборы 1593 и 1613 гг. избирали царей. Собор 1621 года (на котором участвовали все сословия, в том числе и казаки), тоже имел предметом войну с Польшей. 1632 года собор имел целью изыскать финансовые средства на войну с Польшей. Собор 1634 г. - тоже сбор денег на военное дело. Собор 1642 г. должен был решил, вопрос о принятии Азова, самовольно завоеванного казаками. Этот Собор интересен в том отношении, что хотя и соглашался на войну с Турцией, неизбежную при принятии Азова, но ходатайствовал об уничтожении бюрократических злоупотреблений. Вообще в царствование Михаила с 1613 года по 1642 год (Михаил скончался в 1645 году) произошло пять Соборов, то есть почти по одному в пятилетие, причем иногда соборы бывали весьма продолжительны.

В царствование Алексея Михайловича все важнейшие дела происходили с соборными совещаниями. В 1649 году собор созывался по поводу составления судебного уложения. В 1650 году в Пскове произошел упорный мятеж, и по вопросу, что делать с мятежниками, царь указал "быть собору на псковском воровском заводе".... На соборе указано быть боярам, окольничьим, городским дворянам, детям боярским, московским гостям, торговым людям гостиннных, суконных и черных сотен, старостам по пяти человек, а из черных сотен по сотскому. Выборным подробно рассказали все дело и предложен был вопрос: "Если Псковичи Рафаила епископа и выборных людей не послушают, то с ними что делать?" Ответа собора не сохранилось, но меры усмирения были в результате приняты кроткие, решено было не требовать выдачи зачинщиков, а стараться лишь бы как-нибудь успокоил, бунт ["Соловьев, История России, т. X, стр. 1547]. Собор 1653 г. имел предметом вопрос о принятии в подданство Малороссии. При Феодоре Алексевиче в 1681 году собор рассуждал о финансовом деле, в 1682 - об уничтожении местничества. Соборы действовали еще в юности Петра I. В 1682 году по поводу избрания Иоанна, а в 1689 году Петр собрал собор для суда над Софьей.

Итак, компетенция соборов, была, можно сказать, универсальная. Но их решения имели только совещательное значение, за исключением, конечно, случаев междуцарствия, когда соборы становились властью верховной.

Другим важнейшим средством единения Верховной власти с нацией были установленные отношения царей и Церкви.


XV Общение государства и народа в церковном управлении

Тесную связь царской власти с нацией в Московском государстве еще более усиливали ее отношения с Церковью и церковным управлением. В этом отношении иногда жалуются, что и в Московском государстве церковное управление находилось все-таки в большой зависимости от светской власти. Такие жалобы странны. Невозможно ни представить, ни даже допустить, чтобы государство и церковное управление, живя совместно, не вступали в известные взаимообязанности. Правильные отношения государства к Церкви вовсе не состоят в подчинении государства церковной власти. Государство имеет свои права, которым церковное управление в свою очередь обязано подчиняться.

Точно также нельзя себе представить, чтобы, при самом правильном союзе государства с Церковью, никогда не происходило никаких незаконных посягательств государственных властей на права церковной власти и наоборот. Это - как всякое нарушение нормы - неизбежно в человеческих делах. Положением правильным мы должны признать такое, которое основано на правильном принципе и фактически успевает, в общей сложности, достигать соблюдения его, хотя бы с отдельными отклонениями в обе стороны от нормы. В Московской Руси именно и была достигнута такая правильность.

Вообще церковная жизнь в Московской Руси была поставлена на правильные основания. Духовенство не было кастой, как впоследствии. Низшее приходское духовенство избиралось мирянами и пополнялось в значительной степени людьми непосредственно из народа. Монашество подбиралось изо всех сословий, и в числе его членов видное место занимали люди из слоев княжеских и боярских. Церковная иерархия, первоначально имевшая нисколько иноземный (греческий) состав, скоро сделалась вполне национальной. Она одинаково блещет именами аристократическими и людьми из массы народа. Таким образом, по составу своему, священство и иерархия вполне составляли часть нации.

Действия церковной власти были проникнуты духом соборности. Управительная власть Церкви - митрополиты, а потом патриархи, имели огромное значение, и отдельные епископы находились у них в сильном подчинении. В этом отношении власть митрополитов едва ли уступала патриаршей. Но эта могущественная центральная власть Церкви действовала во всех важных случаях соборно,

Соборы малые и большие происходили часто, по всем запросам церковной жизни. Уже в 1274 г. во Владимире происходил собор "по исправлению церковному" (при митрополите Кирилле). От XIII века имеется устав о способе избрания епископов. Согласно уставу, для этой цели митрополит должен созвать всех епископов, а от неявившихся получить записи на согласие с решением собора. Засим собор избирает трех кандидатов, из числа коих уже митрополит постановляет одного, кого сочтет лучшим [Соловьев, "История России", книга I, стр. 258].

Соборно совершались все важнейшие дела. Так при Василии был собор для изгнания митрополита Исидора, принявшего Флорентийскую унию. Собором постановлено самостоятельное избрание русских митрополитов. В 1401 году митрополит Киприан собрал собор в Москве для отрешения двух епископов. В 1498 и 1504 гг. созывались соборы по поводу борьбы с "жидовской ересью" [87].

В 1561 году состоялся знаменитый Стоглавый собор. В 1554г. собор по поводу ереси Башкина [88]. Вообще по поводу ересей они возникали нередко (как в 1582 и 1698 гг.), но собирались и по поводу всяких других церковных дел. Так было в 1580 и 1573 гг., а засим собор об исправлении книг, в 1621 г. о крещении латинян, в 1656 г. о крестном знамении, в 1660 и 1666 гг. по делу патриарха Никона. Соборы происходили до самого конца XVII века (1684-1698 г.) и был даже один в XVIII.

Огромное значение соборов, как церковной власти, видно уже из их столкновений с высшими властями иерархии и государства. Так, например, ересь жидовствующих в свое время казалась необоримою. Ее усвоил даже сам митрополит Зосима, она имела видных членов при дворе, и уже успела окружить великого князя сетью таких влияний, что он был против всякой борьбы с еретиками. Но соборы 1498 и 1504 годов справились со всеми противодействиями. Митрополит Зосима принужден был отречься от своего сана, а придворные сторонники ереси потерпели жестокую казнь. Конечно православный дух не может одобрить этих казней, но я указываю лишь на огромную силу соборов. Она очень наглядно показала себя и в 1621 году при Михаиле Феодоровиче. Собор 1621 года созван был в связи с вопросом о том, требуется ли перекрещивать жениха царевны Ирины Михайловны, королевича Вальдемара? Царь Михаил Феодорович крайне желал этого брака по причинам и личным, и политическим. Королевич же Вальдемар никак не хотел принять перекрещивания, которого требовали православные. При дворе была партия, убеждавшая царя в том, что нет необходимости крещенья, так "как оно у латинян вполне действительно. Но собор решил иначе, и царь счел необходимым покориться, как ни тяжко было ему отказаться от Вальдемара.

Современный летописец намекает, что даже преждевременная кончина Михаила Феодоровича произошла от огорчения по тому делу [Чтения в Императорском Обществе Истории и древностей Российских. А. Голубцов. "Памятникн прений о вере". 1892 г.. Книга 2-я].

Вообще соборы представляли вполне реально высшую церковную власть, и государственная власть искренне это признавала, сама обращаясь к соборам при всяких недоразумениях.

Управительная власть Церкви, митрополиты и патриархи, пользуясь огромной силой, находились в самом тесном союзе с царской властью.

Трудно подвести итог той пользы, которую это давало Верховной власти. Митрополиты издревле старались прекращать удельные распри. В 1270 г. митрополит Кирилл писал ссорящимся князьям: "Мне поручил Бог архиепископию в Русской земле, а вам должно слушать Бога и меня. Не проливайте крови". И распря была действительно прекращена. Когда Борис отнял Нижний Новгород у Димитрия Суздальского, митрополит Алексей послал в Нижний преподобного Сергия уговорить князя возвратить похищенное, и Борис смирился. Митрополиты, как известно, особенно поддерживали московского князя и старались все русские области стянуть к Москве; они же всячески поощряли московских великих князей к свержению татарского ига. "Случаев, когда митрополиты являлись советниками и помощниками великого князя, было очень много, говорит проф. Доброклонский. Митрополит Алексей, которому поручено было умирающим князем Симеоном руководительство юными его братьями, был главным руководителем Иоанна Иоанновича, а потом Дмитрия Иоанновича, в малолетстве же его он стоял во главе боярской думы". "Митрополит Даниил при Василии Иоанновиче пользовался его неизменным расположением".

Митрополит Макарий при Иоанне Васильевиче Грозном имел большое влияние на государственную жизнь и на самого царя. К нему прибегал царь, когда нужно было защитить Воронцова от Шуйских. У Макария же царь спрашивал совета по поводу вступления своего в брак. Перед ним дал обет исправиться после пожара 1547 года. Отправляясь в поход против Казани, Иоанн просил благословения у Макария и в походе поддерживал с ним переписку. На время удаления из Москвы царь оставлял государство и семью на попечение митрополита. Зная силу митрополита у царя - литовские послы обращались неоднократно к его посредничеству и т. д. [А. Доброклонский. "Руководство по истории Русской Церкви", часть 2-я, стр. 107. Сам автор не совсем доволен государственно-церковными отношениями Древней Руси, но это зависит от того, что он чрезмерно широко понимает "права" церковного управления в гражданских делах]

Без сомнения - со своей стороны царь имел огромное влияние на дела церковные, но этого нельзя рассматривать как явление ненормальное. Напротив: идея союза между государством и церковью естественно требует не какого-либо одностороннего, но взаимного влияния. Особенно это относится к царской власти, так как царь является представителем мирян при высшем церковном управлении, в котором миряне имеют свою совершенно законную необходимую долю. Правда, у нас бывали случаи насильственного сведения митрополитов и их заточения. Но и это совершенно понятно при борьбе партий, если митрополиты, по необходимости или по неосторожности и властолюбию, в нее вмешиваются.

Что касается случаев, вроде столкновения Иоанна Грозного с Митрополитом Филиппом, то это со стороны царя было не проявлением нормального положения, а актом деспотизма. Но уже одна твердость митрополита в обличении царя показывает, как глубоко сознавалось право церковной власти на обличение государственной власти и на печалование о нуждающихся и обиженных.

Патриархат, увеличивая блеск Церкви, мало изменил отношения. Прежде сложившиеся отношения между Церковью и государством не прерывались во весь патриарший период. Они выражались во взаимном влиянии; государственная жизнь отражалась на церковной, гражданская власть принимала участие в делах Церкви, подобным же образом и церковная власть имела значение в жизни государственной. Сферы действия не были разграничены со всей точностью. От этого в одно время государственная власть больше, в другое время меньше вмешивалась в дела Церкви; точно также была в разное время неодинакова деятельность, какую церковная власть проявляла на политическом поприще [Нельзя также не упрекнуть проф. Доброклонского в чрезмерном отождествлении "церкви" и "иерархической власти". Не должно забывать, что царь и его бояре были тоже членами Церкви. Доброклонский, часть 3-я, стр. 124].

Иногда роль церковной власти вырастала до чрезвычайности. Так было при Гермогене, когда патриарх стал единственным представителем нации. Так было при Филарете Никитиче. Так было некоторое время при Никоне. Эти отдельные случаи обусловливались обстоятельствами и личными качествами представителей государственной и церковной власти. Но в общей сложности отношения были самые тесные, проникнутые сознанием обоюдной необходимости и внутренней дополняемости. Сверх того, отношения царя с митрополитами и патриархами были непосредственными, без всяких "средостений". Голос Церкви и ее иерархии составлял также непременную принадлежность царского совещания с боярами и земскими соборами, а право церковной власти на "печалование" о всех обиженных и угнетенных давало новые связи государя со всем народом.


XVI Царский суд

Одним из проявлений и орудий тесной нравственной связи государя с народом было в старой Руси право народа на царский суд. Как и все отношения того периода, это право не было осмыслено принципиально, но жило в сердцах, в чувствах князя и народа.

Княжеская власть явилась в России нераздельно с правом и обязанностью суда. Даже самое призванье князей было мотивировано усобицами и отсутствием правды, почему славянские племена "реша сами в себе: поищем себе князя, иже бе владел и судил по праву".

"Князь, - говорит г. Хартулари [К. Ф. Хартулари. Право суда и помилования, как прерогативы Российской державности". 2 тома, Спб. 1899 г.], - был первым судьей в народе и высшим источником правды, причем право суда и расправы было одновременно его личным правом и личной обязанностью, а также одной из древнейших прерогатив княжеской власти".

Княжеской двор был местом суда, и выражение "вести на княжий двор" означало "вести на суд". Воззрение на князя именно как на судью было столь глубоко, что даже Новгородская республика, имевшая в других сферах столь широкое демократическое правление, считала необходимым удержание князя, как военачальника и судью.

Само собой разумеется, что появление христианства могло лишь усилить эту идею. Г. Хартулари оставляет без должного внимания Византийское государственное право и потому считает чем-то специфически-русским то воззрение на царскую власть, которое на самом деле было вообще христианским, а выработано яснее всего у нашей учительницы той эпохи - Византии. Между тем именно это влияние христианства и Византии усиливало значение князя в деле суда. Еще Владимира Святого греческие епископы учили, что он "поставлен от Бога на казнь злым и добрым на милование".

Вообще, влияния христианства и Византии на наши государственные отношения состояло "несомненно, в том, что князь, признаваемый богоустановленной властью, тем самым из народного магистрата все более превращался в носителя власти верховной. Власть же верховная сама в себе включает право и обязанность суда. Это право и обязанность князя одинаково сознавались и народом, и самими князьями.

В договоре с князем, говорить г. Хартулари, население выговаривает себе прежде всего его личный и непосредственный суд: "аще кому будет из нас обида, то ты прави", говорят киевляне князю Игорю. Высший образчик беспорядка во время болезни князя Всеволода, летописцу представлялся в том, что "людям не доходите княжей правды".

Точно также Владимир Галицкий заявляет о себе, что он "поставлен от Бога на казнь злым и добрым на милование". В свою очередь тому же самому учило и духовенство, как, например, Св. Кирилл князя Андрея Можайского: "а крестьянам, господине, не ленись управы давать сам; то господине, от Бога тебе вменится выше молитвы и поста".

Являясь высшим судьей, князь, конечно, не мог всех судить постоянно самолично, В замену себя он назначал, поэтому, "мужей своих". Они сначала назывались посадниками, позднее наместниками и волостелями. Эти, в свою очередь, не имея возможности всего решать лично, назначали от себя тиунов. Но вся эта иерархия "судебного ведомства" сходилась в центре к князю, как высшей судебной власти. При этом были и разграничения компетенции судебных властей, по самому характеру судебных дел. Так, "споры, возникавшие при взаимных столкновениях одного и того же рода, или одной и той же общины, предоставлялись князем непосредственному домашнему разбирательству старшин и начальников рода". К числу дел, наоборот, подлежавших личному суду князя, Русская Правда относит случаи поимки вора с поличным и все споры о наследстве.

Но во всяком случае, высшей судебной инстанцией оставался сам князь, который, "в случае каких-либо жалоб на злоупотребление властью, требовал всякие дела к своему собственному суду" [К. Хартулари, стр. 12].

Это коренное воззрение на князя было перенесено впоследствии на царей. Бить челом великому государю о судных своих и иных делах является, по мнению народа, его законным и неотъемлемым правом. Иначе, конечно, не могло и быть.

Причина этому вовсе не в том, кто, "лучший судья", как полагает г. Хартулари, а в том, где последняя инстанция суда. Она всегда, по идее, находится в Верховной власти. В демократической стране всякий имеет право обратиться к общественному мнению, то есть к народной совести, к суду и поддержке народа, хотя при этом гражданин часто вполне сознает, что "общественное мнение" далеко не "лучший" судья. Но он знает также что это - последнее прибежище, единственный суд, на который уже не может быть апелляции. Так точно в монархии, пока народ в нее верит, всякий сознает, что только на царя нет апелляции, только царь есть последнее прибежище, а потому обиженный и не успокаивается и не покоряется судьбе, пока не дойдет до самого царя.

Совершенно естественно, что московские цари сохранили свои функции правосудия. Но по мере роста страны, возрастали и трудности отправления этих функций. С одной стороны - обязанности Верховной власти вообще усложнялись и увеличивались количественно, поглощая время и силы у государей. С другой стороны - непосредственная расправа государя не могла не вызывать пассивного отпора со стороны "подзаконных" органов управления, желавших оставаться возможно более самостоятельными.

В первой части настоящей книги уже указано было обычное стремление управительных властей захватить на себя представительство Верховной власти, фактически присвоить ее самодержавие. Эта точка зрения совершенно проникает и современного историка "Царского Суда", г. Хартулари.

"Вновь организованные учреждения, действовавшие именем государя, говорит он, по делам административным и судебным, не допускали (?) уже возможности одновременного существования и параллельной с ними деятельности, по тем же судебным делам, отдельного и самостоятельного суда самого государя" (стр. 77). В этом взгляде автора выражается обычная тенденция бюрократии, ныне столь заполонившая все умы. Не трудно видеть, что в идее, в принципе, напротив, учреждения, действующие именем Верховной власти, по этому самому, непременно, должны подлежать ее фактическому контролю, а их решения - апелляции и кассации. Но управительные органы всегда уверяют, будто бы их авторитет подрывается правом граждан обращаться непосредственно к Верховной власти. Это происходит, как указано в первой части книги, не в одних монархиях, а еще более в демократиях. Что касается граждан и подданных, они, наоборот, никогда не соглашаются стать на точку зрения юристов, которые, сами состоя в числе фактических распорядителей "подзаконных учреждений", естественно склонны слишком рьяно "охранять авторитет" их, то есть, в сущности, свой собственный, тогда как граждане и подданные столь же естественно желают выше всего и прежде всего охранять авторитет Верховной власти (при всякой форме правления), ибо лишь она охраняет их самих от узурпации со стороны "подзаконных учреждений".

Тем не менее, кроме этой обычной борьбы между "мамистратами" и Верховной властью, было, конечно, и вполне основательное затруднение к непосредственному суду Царя - в физической невозможности такого суда, по множеству дел. Казалось бы, что это затруднение устранимо путем устройства при государе высшей контрольной и апелляционной инстанции по важнейшим делам. Но эта задача далеко не легкая, и вместо того на Руси явился сначала некоторый компромисс.

Г. Хартулари обрисовывает его таким образом.

"Московские государи, в сознании того политического значения, какое имеет, в интересах власти, их личный суд по челобитным народа, не решаются отменять его совершенно, но сохраняют за собой, в смысле последнего вида государевой расправы, причем придают такому исключительному способу отправления правосудия значение не обязанности, как это было прежде, а только личной прерогативы, которой располагают по собственному усмотрению, применяя ее в точно определенных случаях, как, например, по делам лиц и учреждений, коим жалованными грамотами доставлялась привилегия судиться у великого князя, или по делам местничества" и т. д., или "держать свой личный суд, в виде милости лицам, имеющим наиболее прав в государстве".

Нельзя, конечно, согласиться с таким объяснением г-на Хартулари. В действительности было нечто иное.

Государев суд, в силу требований народа, не мог быть упразднен принципиально, а в силу несовершенства учреждений не мог быть организован правильно, то есть именно "в точно определенных случаях". В результате и явился суд случайный. Народу вообще было воспрещено обращаться с челобитными непосредственно к государю, но "ни воспрещение, ни административное воздействие, направленное к побуждению народа подавать свои челобитные не государю лично, а в существующие учреждения, не имели никакого успеха" (стр. 78).

И вот Иоанну Грозному в трудную эпоху мятежей пришлось впервые создать своего рода комиссию прошений на высочайшее имя приносимых.

В 1550 году, собрав народ на Красной площади, Иоанн Грозный произнес речь, в которой очертив все, что, по его выражению, вельможи "похитили моим именем", объявил, что отныне "я сам буду вам, сколь возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать" (стр. 87-88).

В этих видах, Алексею Адашеву было поручено "принимать челобитные от бедных и разбирать их внимательно". При Адашеве было назначено несколько судей. О делах докладывалось царю, который, таким образом, "сам начал судить многие суды и разыскивать праведно". Г. Хартулари приводит в приложениях любопытные образчики этой судебной деятельности государя, и справедливо усматривает в Алексее Адашеве первого статс-секретаря у принятия прошений (стр. 273).

Само учреждение, по удалении Адашева, получило даже особое названые Челобитной избы, или Приказа. Деятельность его вполне очерчена запиской о царском дворе: "Как государь куда пойдет, бьют челом всякие люди, и пред государем боярин и дьяк того Приказу (Челобитного) принимают челобитные и по иным расправу чинят, а которых не могут - так к государю вносят".

Челобитный Приказ служил также органом царского надзора за всякими приказными людьми и вообще представлял личную канцелярию государя, являясь "прототипом всех последующих однородных с ним учреждений, начиная с рекетмейстерской части, и кончая комиссией прошений и особым присутствием при государственном совете [Хартулари,стр. 275].

С этим замечательным учреждением Россия пережила весь московский период до самого Петра I, несмотря на то, что после Грозного снова явились обычные помехи непосредственному суду царя. Даже Алексей Михаилович, который угрожал наказаниями за обращение к себе помимо законных инстанций, все-таки нередко "судил сам или его сын в своих покоях" (стр. 89).


XVII Единение царя и народа в управительной области. Самоуправление

Таким образом, царь находился с нацией в непосредственном общении во всей области законодательства и суда. Но то же единение было проведено и во всем управлении.

В качестве центральных управительных учреждений, около государя имелись "приказы", некоторое подобие министерств. Они в разное время носили разные названия, их компетенция не была, с нашей точки зрения, правильно специализирована. Возникли они из того, что государи приказывали кому-нибудь из бояр ведать дела известной категории, причем начальнику, конечно, придавался штат служащих и возникало целое учреждение - "приказ". Приказы, ведавшие ряд дел, иногда потом разделялись на несколько отдельных, иногда несколько приказов сливались в один. Каждый приказ имел свои средства; на его содержание приписывались города и окладные люди, с которых он и получал доходы. Начальниками приказов бывали и члены боярской думы, и особо назначенные лица, но все они вели дела с докладами государю и по его указаниям.

В многочисленных канцеляриях приказов было множество дьяков, которые иногда заведовали самими приказами, и подьячих трех "статей": старших, средних и младших. Это был элемент чисто бюрократический, игравший огромную роль не только фактически ("быть так, как пометил дьяк", гласила пословица), но иногда занимавший авторитетное положение и в самой боярской думе.

Таково было управление центральное. На областное, местное, посылались воеводы, но кроме них существовали многочисленные общественные выборные власти.

Компетенция воевод была сложна и обширна. Воевода, как представитель царя, должен был смотреть решительно за всем: "чтобы все государево было цело, чтобы везде были сторожа; беречь накрепко, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства, убийства, бою, грабежа, корчемства, распутства; кто объявится в этих преступлениях, того брать, и, по сыску, наказывать. Воевода судил и во всех гражданских делах" [Соловьев, т. ХIII, стр. 700 и след.].

Воевода ведал вообще всеми отраслями ведения самого государя, но власть его не безусловна, и он ее практиковал совместно с представителями общественного самоуправления.

Вторым лицом после воеводы является губной староста [Термин "губной" у нас имел двоякий смысл: были власти губные, т. е. областные (от слова губа), и власти и дела губные в смысле уголовном (от слова губить, погубить)], ведавший дела уголовные. Его выбирали дворяне и боярские дети. Иногда же он и назначался свыше.

Затем следует земский головной староста - власть выборная городским и уездным населением. При нем состояли выборные от уездных крестьян советники. Они составляли земскую избу. Дело земского старосты и советных его людей состояло в раскладке податей, выборе окладчиков и целовальников (целовавших крест). В дело распределения оклада воевода не мог вмешиваться, точно также и в выборы, не мог сменять выборных лиц, и вообще не имел права вступаться в "мирские дела". Кроме выборов, земская изба заведовала городским хозяйством, разверсткой земли и могла обсуждать вообще все нужды посадских уездных людей, довода о чем считала нужным, воеводе или же в Москву.

Земский головной староста был представителем "мира" перед правительством, должен был защищать мир от воеводы.

У крестьян уездных, кроме общей с городом земской избы, были и свои власти. Крестьяне выбирали своих общинных старост, "посыльщиков" (для сношений с воеводой и его приказными людьми), выбирали земского пристава "ддя государева дела и денежных сборов". Были волости, выбиравшие земских судей, целовальников (полицейские власти) и сотских. Приходы выбирали также священников и церковных дьячков, которые имели значение сельских писарей. По грамотам Грозного, монастырские крестьяне выбирали у себя приказчиков, старост, целовальников, сотских, пятвдесятских, десятских, а для "губных дел" (уголовных) - губных приказчиков, губных целовальников и дьячков. Монастыри определяли свои отношения к крестьянам "уставными грамотами" [Соловьев, том VII, стр. 661].

По царскому судебнику всякие правители, назначаемые в города и волости, не могли судить дел без общественных представителей: "на суде у них быть - дворскому и старосте, и лучшим людям" ["Беляев, "Крестьяне на Руси"]. Беляев замечает, что закон в этом отношении не полагал различия между крестьянами вольными и владельческими.

Наконец, по всем вообще делам - весь народ имел самое широкое право обращения к Государю. "Правительство, замечает Соловьев, не оставалось глухо к челобитьям. Просил какой-нибудь мир выборного чиновника вместо коронного - правительство охотно соглашалось. Бьют челом, чтобы городового приказчика (по нашему коменданта) отставить и выбрать нового миром: государь велит выбирать [Соловьев, том ХIII, стр. 715] и т. д.

В общей сложности система управительных властей Московского государства отличалась множеством технических несовершенств, случайностью складывания учреждений, отсутствием их специализации и т. д. Но в этой системе управления было одно драгоценное качество: широкое допущение аристократического и демократического элементов, пользование их общими силами, под верховенством царской власти, со всеобщим правом челобитья к царю. Это давало Верховной власти широкое осведомление, сближало ее с жизнью всех сословий, и во всех Русских вселяло глубоко убеждение в реальности Верховной власти, все направляющей и все устраивающей.

Наверх

Вернуться к оглавлению

Далее  

Тихомиров Л.А. Монархическая государственность